Беседа с Александром Зацепиным: — «Солдат Зацепин»! (Часть-1)

Голосом он совершенно не похож на собственные песни, скорей старомоден, но тем изумительней всё, что вышло из-под клавиш его рояля — филигранно законченное, модное, эстетичное, тихое и бешеное, как любое сердце. Пожалуй, он противоположность обычному понятию «гений», про таких, как он хочется сказать: они жили во времена, когда ещё была музыка…

 Народный артист России, Заслуженный деятель искусств, композитор Александр Зацепин, биография, интервью

Добрый день, Александр Сергеевич.

Вашу биографию лучше не читать, всё равно, ничего не поймёшь. Читая её, я пытался выделить главное, но оказалось, что главное у Вас всё. Мне не хотелось бы беседу с Вами превращать в жизнеописание личности, хотелось бы, чтобы сама личность сняла несколько теней с некоторых мало понятных фактов, у Вас нет возражений по процедуре?

Просто рассказать о себе?

Начнём?

Да, пожалуй, а с чего начать?

Попробуйте, Александр Сергеевич, вспомнить: в марте 1945-го Вам 19. Вы покидаете Новосибирский железнодорожный институт, как выяснилось, это было «не Ваше», и отдаёте долг Родине. Где Вас застал «День Победы»? Наверное, кто-то из фронтовиков был в вашей части, не поделитесь впечатлениями?

Время Вы указали правильное. Война заканчивалась, я начал службу в Омском пехотном, не помню, кажется, лагере, где готовили маршевые роты перед отправкой на фронт. Нас учили становиться бойцами прямо в поле, на жесточайшем, просто сумасшедшем, морозе стрелять и бегать по снегу, постигать рукопашный бой. Однажды мой товарищ из соседней роты пришёл попрощаться, на следующий день их уже отправляли, а значит и моему обучению скоро конец, но я, как и большинство мальчишек военного времени, не мог ждать. И мы решили вот что: «вас ещё долго будут мурыжить, иди к нам»? — предложил он мне. И я встал в их строй, мы стоим и ждём генерала, обещавшего придти проводить молодёжь на фронт, как вдруг на мне останавливается взгляд их старшины – «а ты кто такой»?

— «Солдат Зацепин»!

— «Нет у меня такого»?

— «Так буду»…

— «Нет, нет»!

Словом, фокус наш не удался, и я не попал на фронт.

А знаете, у каждого свой путь. Сложись жизнь иначе, Вы бы ещё успели догнать войска, и войти в Берлин?

Это всё, о чём я мог в то время мечтать, но Вы правы, жизнь сложилась так, чтобы через три дня ко мне подошёл командир полка:

— «Мы отбираем ребят в Тюменское пехотное училище, я и тебя записал, — ты ведь хочешь стать офицером? Доволен»?

Я отвечаю – нет.

— «Как, — ты не хочешь стать советским офицером»?!

— «А разве позорно быть советским солдатом»?

Достойный ответ.

И, всё–таки, я в нём оказался, и 9 мая я встретил в Тюмени, в пехотном училище. Фронтовики там были, конечно, но я не очень с ними был знаком. Они рассказывали, что они вернулись с войны с трофеями, у них с собой были гранаты, и кое-что ещё. Они, по-своему, оберегали нас, первогодков:

— «Что, — взводные обижают? Нет, — значит, будут, а мы им тёмную устроим»!

Солдатское братство, оно ведь не только было на фронте. В ту пору оно было везде.

Александр Зацепин, солдат, фронт, война

Александр Зацепин

Александр Сергеевич, но война не закончилась 9 мая — в августе мы, согласно договорённости держав-победителей, объявили войну Японии. Как Вы не попали на Дальний Восток?

Когда в Берлине всё закончилось, нам всем дали месяц отпуска, и я поехал в Новосибирск — мой родной город. Ещё до отъезда один знакомый музыкант из музыкального взвода посоветовал мне дома купить кларнет и потренироваться: «Ведь ты же закончил музыкальную школу, ноты знаешь, умеешь играть на рояле. Вернёшься в часть, скажешь – «Вот что я могу»! – и тебя у нас с руками возьмут, исчезнет необходимость рано вставать, бегать в противогазе, мурыжить себя в пехоте». Не скажу, что мне пришлось думать над предложением, музыка уже становилась для меня чем — то особым. Так я не попал на Дальневосточный фронт, а очутился в Новосибирске, где купил трофейный аккордеон, и кларнет, на котором месяц отзанимался, ходя к педагогу, а на аккордеоне научился сам, ведь я же был «клавишник».

Ну да, аккордеон, тот же рояль, только на попа?

Да. Но добавляется ещё одна «левая рука», которую приходится учить, хотя азбука там примитивная, конечно.

Простите, аккордеон — это две октавы?

В принципе, вообще — то, одна, но там так хитро «сделаны» звуки — добавляются ещё «низкие» и «высокие» из других октав, так-что, не поймёшь, в какой ты играешь?

Действительно: опустился и не понял, что ты поднялся…

Зацепин смеётся. Может быть, я долго рассказываю?

Нет, что Вы, всё интересно.

Через месяц, вернувшись в часть, я обратился к командиру музвзвода: смотрите, что я умею, — и сыграл ему гамму на кларнете. Тот побежал к генералу, генерал вернул на день «Юрьев День», дозволив мой переход, и вот я оказался среди музыкантов части. Это был очень хороший начальник музыкального взвода, — оценив мои исполнительские способности, как мне кажется, высоко, он привёл меня в Клуб.

— «Это скорей ваш человек»? — представил он меня начальнику клуба: — «Играет на трёх инструментах, не исключено, что может запеть». Я скромно добавил — «Получается так, но я же и профессиональный киномеханик, окончивший курсы ещё в седьмом классе»… Достал ему свои корочки, чем его окончательно покорил.

Александр Сергеевич, Вы себя изначально к чему-то большому готовили?

Тогда всех к чему–то большому готовили, помните: «Если завтра война, если завтра в поход» — ещё в школе, кроме образования, давали специальность, а то и две: я, например, ещё и тракторист, с двухмесячным стажем, честно заработанным мной в колхозе под Новосибирском на колёсном тракторе «ХТЗ», Харьковского Завода.

Сейчас нет таких, пашут на «Катерпилларах»…

Почему же, есть ещё «Кировцы», кажется? Нам всем приходилось заниматься, — это был 43-й год.Но вернёмся в год 45-й: Два генерала не долго из-за меня спорили, перетянул, конечно же, «клубный». Поскольку из всех «Двух» искусств важнейшим было сами знаете какое, рядовой Зацепин начал свой путь в кино заступив на место демобилизовавшегося киномеханика. Я принялся возить в часть весёлые музыкальные фильмы – «Серенаду Солнечной долины», «Мы из джаза», — просвещать солдат музыкой, и иногда «тапировать». Я играл в перчатках, потому — что, представляете, каково это играть голыми руками, в сибирские морозы, по ночам, в неотапливаемом клубе, когда на улице минус 32, а в помещении от силы градусов 20 ниже нуля, и все в шинелях… Можно сказать грубо, но честно, — плюнешь и замерзает!

Без слёз, наверное, не вспомнишь, но это начало лучших лет жизни, — что может быть дороже?

Верно, но, в каком-то смысле, дёшево мне ничего в жизни не доставалось. Я много работал.Там же, в клубе, я чуть не пересёкся с Кириллом Молчановым, своим будущим коллегой, — это произошло позже. А тогда меня почему — то решил перетянуть к себе «Ансамбль песни и пляски» Сибирского Военного Округа, в Новосибирске, но пока решался вопрос, служивший в нём, старший меня по возрасту, Молчанов демобилизовался.

Так Вы с ним так и не пересеклись?

Нет, я с ним пересёкся позже, но зато там, в училище я пересёкся и очень хорошо и надолго подружился с будущим Народным артистом, а тогда командиром взвода, Евгением Матвеевым, Женей, просто участником самодеятельности, в которой мы вместе выступали.

Да что Вы говорите! Можете не представлять Евгения Семёновича, его заслуги известны.

Но не так известно, что он был и очень приятный человек, и очень хороший друг… Впрочем, я опять сошёл с темы, я, кажется, остановился на том, что из Новосибирска прислали по мою душу письмо. Но училищу было не выгодно меня отпускать, и письмо легло под сукно. Извините за выражение, — клуб упёрся! В это время я уже готовился к ежегодной Олимпиаде музыкантов, что — то разучивал. Подходит время отъезда, все собирают инструменты, пакуют ноты, и тут меня товарищ капитан порадовал — «Ты не поедешь»! Было решено послать пианистку, очевидно, менее ценную, или в качестве выкупа за меня? Выручила солдатская дружба: меня провели на поезд, запихнули под лавку, и спрятали за забором ног. Поезд пошёл. Примерно через час пути я снял с себя гриф «секретности», и предстал перед Барабановым (фамилия капитана весьма соответствовала сопровождающему каждое его действие уровню шума, он примерно такой и был).

Человек–объём?

И это тоже. Реакция его была смертельно опасна – «Немедленно покинуть поезд»!

— «Но ведь я готовился»?
— «Нет»!
— «Я только сыграю на конкурсе и вернусь»?
— «Отставить»!
— «Куда я сойду»?

Конечно, я этого не сделал, впервые, может быть, нарушив приказ, в Новосибирск мы прибыли вместе. Отыграв в Доме Офицеров все конкурсные вещи, я уже хотел «паковать» свои, когда получил приглашение начальника располагавшегося там же «Ансамбля песни и пляски» не возвращаться в часть – «Мы тебя берём».

У Барабанова челюсть отвисла, признаться, у меня тоже:

— «Как это он останется»?

Но его попросили не «пудрить мозги»: «Мы высылали Вам два письма с вызовом на Зацепина – где они»?

Александр Зацепин

Наутро моим новым местом службы стал «Джаз-Оркестр»! Между – прочим, в нём уже играл Эдуард Сосницкий, прекрасный музыкант и аранжировщик, от него я многому научился, и будущий мой коллега, композитор Георгий Иванов, к сожалению, уже ушедший от нас, мы с ним в музыкальной школе вместе учились. Места пианиста для меня не было, пришлось играть на аккордеоне, и ещё я пел, хоть в это трудно поверить. В
конце сороковых стало модным петь вчетвером, на четыре голоса, одному из которых и было доверено подражать мне. Была ещё певица, но та работала индивидуально.

Джаза Вы успели вкусить?

Да нет, не успел. По известному приказу Жданова нас разогнали.

Это не тот ли приказ Главного Управления Музыкальных Учреждений от 9 сентября 46-го года, когда из джаз-банд оставили только один Утёсовский оркестр, все остальные признав циничными?

Я вижу, Вы его знаете, или помните?

Ну, — откуда. Смеётесь? – Читал, конечно.

Не много и потеряли, а вот я тогда потерял аккордеон, который уже начал кормить меня. Начальник ансамбля мне предложил: или иди служить опять с винтовкой, или давай, бери балалайку и переучивайся?!

Как я понимаю, от таких предложений не отказываются? И Вы перешли?

Правильно понимаете, попробуй – не перейди!

Но, это же три струны… кто придумал балалайку!

Ничего, я и до сих пор могу что-то на них сыграть. У скрипки и виолончели их по четыре — значит балалайка только на четверть не они, и тоже ведь музыка.

Не сомневаюсь, и что было дальше?

Жизнь защитного цвета завершилась двумя годами спустя. Отслужив три года, я демобилизовался, и, не теряя времени, пошёл в филармонию, естественно, Новосибирскую. Меня взяли работать концертмейстером – пианистом, и солистом – аккордеонистом, мне дали высшую категорию, а следовательно, и ставку, и начались поездки по всей Сибири, Кузбасс, Кемерово… Работы было много, и зарабатывал я прилично. К тому времени я женился, и жена была против моей дальнейшей учёбы: зачем тебе учиться, — мне денег хватает, а выучившись, ты зарабатывать больше не станешь, и даже это потеряешь!

Но разве можно было остановить меня в желании учиться, когда ещё до армии, в институте, у меня уже был небольшой собственный джаз – оркестр, которым я занимался больше, чем математикой, почему меня и отчислили, — я не сдал сессию! И даже ещё до этого, в школе, у меня дома собирались труба, трамбон, барабанщик, и я – фортепьяно, подаренное отцом. Я уже тогда писал аранжировки на слух для всех на самые популярные песни, потом их назовут шлягерами, позже хитами, а как это будет называться дальше — кто его знает? Название явно не последнее. В пятом классе я уже сочинял какие-то мелодии для фортепьяно.

Но кто в Вас заложил такое начало, только не говорите мне про Моцарта?

У меня был музыкальный отец, собравший серьёзную коллекцию пластинок, в основном, классики, которую мне пришлось прослушать ни один раз, мягко говоря, по просьбе отца. Мне легче всего понять, что в музыку я пришёл по его же просьбе — он у меня был хирургом, но был зациклен на музыке. А мама, преподаватель русского языка и литературы, ещё и одобряла это, — «ну, занимается и занимается»,… а значит, и моё отношение к музыке было предрешено.

А папа сам ни на чём не играл?

Нет, он был собиратель, и, повторяю, серьёзный: Классика, Шаляпин, Собинов, оперы разные.

М… м… но мне кажется, я ушёл в дебри?

Что Вы, нет: туда-сюда, это нормально, у Вас интересно всё!

Как я уже сказал, у меня было много гастролей, в перерывах между которыми я занимался на фортепьяно у профессора…ну, не важно, как его звали, сам уже забыл, кажется, Шпеер, он мало известен. У меня что-то стало получаться, я даже написал несколько произведений, готовился, всерьёз подумывая о музыкальном училище, которого в Новосибирске не было, но, в целом, их было много, я только не выбрал город.

Должен признаться, для меня загадка, почему Вы выбрали консерваторию не в традиционно привлекательных Ленинграде или Москве, а остановились на не самой престижной, Алма-Атинской? Наверняка работа в Москве была пусть и далёкой, но уже целью для Вас?

Понимаете, это так и не так: мне в очередной раз помог случай. С концертной бригадой из«опереточников», которых было человек десять, в сценических костюмах из «Марицы», «Сильвы», «Летучеймыши», я – аккомпаниатор, выехал на гастроли в Алма-Ату.

На моё счастье, там были и муз училище, и консерватория, — единственное тогда высшее учебное заведение Казахстана. Я сразу сунулся в музыкальное училище, показываю всё, что я могу, все свои музыкальные фокусы.

Александр Зацепин

— О-О-О! — так они отметили мою одарённость, и посоветовали идти сразу в консерваторию, — зачем Вам время терять? Действительно, уже шёл тысяча девятьсот пятьдесят первый год, и я отправился в консерваторию — на фортепьянное меня приняли. А моим педагогом стал, наверное, заждавшийся меня питерский композитор Евгений Григорьевич Брусиловский. Тогда там собралось много людей, согнанных войной, в том числе и эвакуированных из Ленинграда. Много театров, детский, например, Натальи Сац,
драматический театр.

Это не неожиданность: Алма-Ата военно-культурный центр всего Союза, куда переехал даже Мосфильм. Эйзенштейн снял там два свои лучшие фильма – «Ивана Грозного» и «Александра Невского».

Да… а… А в Новосибирске, — я так немножечко вернусь назад, — там был свой драматический театр «Красный факел», хочу сказать, и весьма не плохого уровня даже сейчас. Так-вот, Женя, мой друг, Матвеев устроился и работал там, чтобы проиграть все спектакли, а потом уже штурмовать Москву. Он, по-моему, года два там работал.

Чтобы отшлифовать талант перед главным штурмом?

А это не правильно? А приехать в Москву сразу после армии, чтобы показать себя — а я роль забыл?

Ваша правда — сибиряки упорные, целеустремлённые люди. Я бы хотел обобщить эту часть нашей беседы признанием качества, присущего всему послевоенному поколению: «Поставить цель и её добиться»! Молодцы!

Спасибо за комплимент…

Одним словом, устроился я в консерваторию, и мой преподаватель, Евгений Григорьевич, говорит мне:Шурик… А он меня Шурой звал. — Шура, Вы хотели училище не заканчивать, но Вы не знаете «школы» — гармонии, полифонии, которые «высшая школа» подразумевает Вами освоенными? Освойте их, и на следующий год я Вас возьму в свой класс.

И Вы отправились снова в «школу»?

Да, но не в первый класс. Я «фортепьянный» бросил потому , что понял — без училища я, если и не «отсталый», то немножко «отставший», и мне надо догонять, и что на двух стульях усидеть, в данном случае, невозможно — у меня было слишком много «хвостов». Правда не через год, а через два года Брусиловский взял меня, и я учился сразу на двух факультетах — фортепьянном и композиторском.

Обычно это два следующих друг за другом образования — так учились Паулс и Морриконе. Фактически, Вы через ступеньку прыгнули?

Получается, что так. А мне уже было некогда, я чувствовал, что я вырос… А потом опять началась работа, я работал в разных местах, в Институте Физкультуры играл «художественную гимнастику», в Доме Учителя играл в самодеятельности, пока не оказался на киностудии «КазахФильм» в должности музыкального оформителя. Тогда ещё не было магнитофонов, музыка не писалась на плёнку.

Всё было солидно, но неудобно?

Трудно было. Тот, кто меня принял, мне говорит: будешь оформлять тяжёлое машиностроение — бери Бетховена, обратно, к ткачихам Моцарт хорошо подходит, Чайковский.

А к тяжёлой артиллерии – Бах?

Вы читаете мои мысли. Потихонечку так и начал. Потом дали какую – то песню написать, сделал маленький документальный музыкальный очерк, пока, наконец, первый казахский режиссёр и талантливый артист Шакен Айманов, трагически погибший в пятьдесят шесть лет в Москве под колёсами автомобиля, снимая свой первый фильм «Наш милый доктор» не обратил на меня внимание, и не пригласил в картину.
Вокальную партию в фильме спел Ермек Серкебаев — Народный Артист. В его исполнении песня «Надо мной небо синее» стала довольно популярной. Тогда же её услышал и режиссёр Леонид Гайдай. Жена его, Нина Гребешкова ему сказала: «Лёнь, возьми этого молодого композитора Зацепина на свой новый фильм, у тебя же пока нет никакого, — смотри какая песня хорошая»?

— «Песня — то хорошая, но я не знаю, как он для меня напишет»? Потом он, всё-таки, меня взял, так-что, эта моя «Лебединая песня» оказалась для меня без большого подтекста, доставшегося, по–видимому, «КазахФильму». Её ещё долго крутили по радио, эта песня прожила лет пятнадцать — двадцать, всё её пели и пели…

Это был Ваш старт в большом кино, если так можно сказать?

Думается, в то время, — да.

Я ещё застал её широкое исполнение, она мелодична, в меру навязчива, и, следовательно, вполне достойна для старта.

Да, она помогла мне переехать в Столицу. А почему в Москву переехал? Когда я над ней работал, я ездил записывать её там, с оркестром Кнушевицкого Виктора Николаевича — после его смерти руководителем стал Юрий Силантьев.

Кнушевицкого знаю хуже, но Силантьева сразу находишь по звёздам той поры – он почти всем им помог состояться.

Силантьев был человек изумительного таланта, правда, он немножко любил «закладывать», но ничего, он знал свою работу, а после работы в этом параграфе почти у всех, кто связан с искусством, а тем более, большим искусством, можно поставить – Да!

А знаете, он чем-то был похож на Василия Павловича, на Соловьёва–Седого, Вы не находите? — И статью, и талантом, и с «параграфом» был знаком тоже не понаслышке?

Они, кстати, и дружили. Мне Виктор Николаевич Кнышевицкий рассказывал очень интересную вещь:

— «Ты знаешь, мне Вася этот позвонил по телефону, насвистел песню»…

Так-таки, и «насвистел»?

Именно так – насвистел песню.

Говорит — «Найди мне какого-нибудь исполнителя, запиши, а то песне уже два года, а она записана женским голосом, с оркестром народных инструментов»?! А это были «Подмосковные вечера», между–прочим.

Меня часто спрашивают – а что такое шлягер? А вот когда все компоненты совпадают по уровню, тогда это и шлягер. К каждой песне нужно подобрать своего хорошего исполнителя. Мне, как новичку, повезло с Бейбутовым, но в дальнейшем я уже на везение не полагался.

Так и Кнушевицкий, – он нашёл Владимира Трошина, сделал хорошую аранжировку, и песня заново родилась.

По-моему, она впервые официально прозвучала на Московском всемирном фестивале молодёжи и студентов?

Я не помню, до или после, да это, наверное, и не важно: песня пролежала два года, и, наверное бы, погибла, но всё благополучно сложилась, и она приобрела бешеную популярность.

Александр Сергеевич, Москва, — город, где всегда полдень. Как она заметила Ваш талант в 56-м? Кто сделала Вам предложение от которого Вы снова не смогли отказаться?

Оркестр играл. Мне стоя аплодировали за сделанные мною аранжировки. Я, всё-таки, имел опыт работы с оркестрами, занимался этим в молодости, делал партитуры и аранжировки для всех. Хоть это были и небольшие оркестрики, но я уже примерно знал, как что звучит. Ещё Брусиловский меня учил, что я всё должен делать сам. И когда Кнушевицкий стал со мной разговаривать – «Слушай, а чего ты там сидишь, в этой дыре? Ты видишь, как мои музыканты тебя приветствуют, ты всем понравился, ты сделал прекрасную работу — возьми, и здесь оставайся»? Он мне дал какой — то толчок… Работа и жизнь в Столице были в пределах моей мечты, хотя, быть может, я уже задумывался о большем?

Правильно, где Вы ещё найдёте столько адреналина.

И это, конечно, но Вы знаете, у московского адреналина длинные руки. Дело в том, что моя дипломная работа, которую я написал в Алма-Ате, балет «Старик Хоттабыч», был поставлен в местном театре, и даже несколько сезонов успешно шёл. К сожалению, Борис Лагин, автор книжки «Старик Хоттабыч», живя в Москве, никому не давал делать либретто. Он сделал своё, при полном отсутствии знаний о механизме искусства танца. Балет, как искусство, настолько условен, что либретто к нему должен делать балетмейстер. Не всё же можно в балете сказать и рассказать, а Лагин в расчет не брал, что это был в трёх актах, большой балет, либретто которого уже написал балетмейстер театра имени Абая, Даурен Абиров, и когда его начали ставить, задумались об авторском праве. Пусть оно у нас ещё было не такое международное, автора, всё-таки, надо было спросить, и когда его спросили, он категорически отказал: «нет, ребята, какое либретто? – ставьте, но только по–моему».

Мы обратились в Министерство Культуры, дошли до самых высших чинов, и, наконец, Лагин сдался, но только для одного театра. А мы хотели поставить спектакль ещё и в Новосибирске… Видимо, эпопея с «Хоттабычем» меня случайно и пропиарила перед москвичами и гостями Столицы».

Композитор Александр Зацепин

Могу уточнить, балет шёл пять лет, начиная с 1961-го — довольно долго для дипломной работы. Казахи до сих пор вспоминают с большой теплотой и его Вас не только за «Хоттабыча», но и за то, что окончив консерваторию в Алма-Ате, Вы стали композитором мирового масштаба и их национальной гордостью. Алма-Ата неоднократно предлагала Вам авторские вечера, поскольку считает Вас своим композитором, и однажды он действительно состоялся. Не расскажете мне в двух словах как он прошёл?

Да, это, если я не ошибаюсь, было в 2002-м году. Меня пригласили дочь Нурсултана Абишевича Назарбаева, и Ермет Серкебаев. Он там снова спел «Надо мной небо синее», под моё фортепьяно, вспоминали молодость. А потом ещё раз приглашали года три назад уже в новую Столицу, Астану, — концерт прошёл с успехом, пели все свои местные.

И не сомневаюсь, что учитывая Ваш статус, лучшие, — в республике Вы композитор номер один!

Конечно, они меня помнят. Играл хороший большой оркестр, по типу Федосеевского БСО. Как — будто, шёл снег, и тут же таял, так всё было красиво в тот вечер. В моё время такого не было, к сожалению. Был на весь их Рапскудын-Мурдын какой-то небольшой оркестр, похожий на самодеятельность…

Но мы опять вернулись в Алма-Ату, хоть начали о Москве. Как всякого начинающего, в Москве меня покрутило по «Ресторанам», чуть не занесло в джаз, но уже стали «разгибать саксы».

И вот Вы оказались в кино? На сей раз в Большом Кино, у Гайдая. Давайте уточним некоторые подробности: Гайдай начинал с Богословским, потом появились Вы, и тот потерял работу у Леонида Йовича — он не был комедийным композитором. К тому же, его талант обслуживал духовные потребности поколения, которое почти закончилось. Гайдай был уже другое поколение, и ставил комедии, которые были о другом и для других. Чудо, что Вы с ним сработались. Говорят, Леонид Йович был невыносим, как все гении, но признавал очевидное. Почему, всё-таки, «Песенку о медведях» он не сразу услышал? Это же повторилось и с «Островом Невезения»?

«Остров Невезения» сразу он услышал, — как это не сразу? Он просто долго думал, куда её поставить, песня в сценарии была запланирована одна, и в результате, придумал новую сцену – Миронов её спел на корабле. Это был один из первых советских «клипов».

Прошу прощения, но «Песенку о медведях» он всё-таки, не оценил первоначально?

Вы сравниваете разное.

Давайте по очереди?

Хорошо, давайте тогда сначала о «Кавказской пленнице»?

Как Вам будет удобнее…

Работа над фильмом началась и у меня, и у Гайдая одинаково плохо. Он ходил хмурый, и у меня с музыкой что-то поначалу не ладилось, вообще не клеилось. Я написал песню, показываю эту первую песню в фильме Гайдаю… Кстати, он очень жалел, что не заказал мне песню к «Операции Ы». Я ему предлагал поставить песню, помните, Шурик с Селезнёвой… во второй новелле там, где оба сдают экзамены, точнее, где идут под музыку их тени, там, как-раз, могла бы быть песня. Он заупрямился, а потом всё время зудил: «Вот ты не настоял, а у меня бы песня осталась!» — он меня ругал за то, что я его не уговорил???

Наталья Селезнева, Александр Демьяненко ( "Операция "Ы" и другие приключения Шурика")

Наталья Селезнева, Александр Демьяненко (Операция «Ы» и другие приключения Шурика)

В «Кавказской пленнице» Леонид Йович решил исправить ошибку, песня была нужна, песню он заказал. Показываю ему первый вариант, пока без слов, он его утверждает. Дербенёв, с которым мы только начали сотрудничество, делает текст. Песенка называлась, по — моему, «Первый день календаря», я уже точно не помню ни самой мелодии, ни текста – так, набросок.

Это очень неожиданно.

Я записал её вчерне, ни с кем–то, конечно. Просто, мелодию, и отдельно были слова — на рояле намычал. И он сразу стал давать её и друзьям, и недругам слушать, — каков будет результат? Потом мне говорит: «Знаешь, — половина сказала, что песня хорошая, а другая, что она так, средненькая, — надо писать снова».

Я, конечно, где-то расстроился, но раз не получилось — не получилось. И это для меня означало, что нужно сделать то, что надо, — срочно, притом. Я уехал в Дом Творчества, он у нас в Иваново был, и во «всю ивановскую» работал, тем более, что в Иваново только так и надо работать. Устроил себе «Болдинскую Осень», в поте лица написал там пять мелодий, и, между-прочим, среди них ту самую «Песню про медведей».

А Гайдай уже был в Алуште, и тем временем вовсю снимал фильм. Я посылаю ему плёнку с мелодиями. «Именно та», — она, то-ли, была третья по счёту, я не помню уже, и написал, что, когда появятся слова, песня может стать шлягером, и что лучше я уже ничего не напишу. Если тебе не нравится, — пригласи Арно Бабаджаняна!

Хорошо сказали.

А он был в таком состоянии невесомости, как это у него бывало иногда недели на две.

Он загулял?

Да. И пока этот курс приёма не завершит, ему всё плохо – всё плохо…

В дальнейшем-то я его узнал, мне и Нина, жена его говорила: «Саш, ты на него не обижайся: в таком состоянии он обязательно кому-то делает неприятности, придёт домой, мне должен их сделать, потом утром извиняется».

Я же говорю – сложный человек был.

Не то слово, так всё время и шло. Получив письмо, он мне отвечает: «Вроде ничего мелодия, но я думаю, всё-таки, композитор из тебя, по-видимому, не получится, и я лучше приглашу Арно Бабаджаняна».

«Сожалею» – ответил я, и пошёл в музыкальный отдел «Мосфильма» с написанным заявлением об уходе из картины, на имя Лукиной — была там такая чиновница, Лидия Александровна, которая рулила в те года киномузыкой, — сказал, что я из картины ухожу, потому — что… Протягиваю заявление. Дама мне в естественном волнении отвечает, что, «во — первых я против, а во — вторых я так не могу, я должна показать Ваше заявление своему начальству — руководителю комедийного, кажется, он назывался, отделом, Ивану Александровичу Пырьеву». Приходим к нему, я ему показываю письмо Гайдая, говорю, что вот так и так.

— Ка-ак Вы уходите?! Мы же Вас отметили ещё на той картине, что Вы как раз чувствуете гайдаевскую эксцентрику, его почерк, пишете то, что надо. Что это такое-то, давайте сюда Гайдая! Где Гайдай?

Говорю – «В Алуште снимает».

Он — Лукиной: «Вот и командируйте его туда, отправляйте с Дербенёвым и пускай решают этот вопрос на месте»!

По-моему, это уже комедия, Пырьев был мастер?

Наверное, «Три Тракториста», только мне было не смешно. Нет, Пырьев, определённо, был серьёзный человек, — порвал моё заявление, мужик сказал – мужик сделал, хотя он потом говорил, что вот эта песня из «Кавказской пленницы», он её не слышал сначала, потом, когда он слушал в фильме, он сказал…Может быть, тогда позже об этом? Смотрите, я потом могу забыть….

Нет, продолжайте, прошу Вас.

Потом, когда сдавали фильм, но не окончательно, а на предпросмотре, в нашем «буйном комедийном отделении и Пырьев там», Иван Александрович сказал: «Вот, Лёня, эта песня у тебя основной номер, она выдерживает действие, но популярной не будет» — это его слова. Гайдай потому её и не убрал, а она взяла и выстрелила — вот тебе и не стала популярной?

Умеете Вы палки из колёс вынимать.

Благодарю, Вам виднее. Но вернёмся к фильму и «трём баранам». Алушта, я приезжаю с Дербенёвым туда, заходим в гостиницу, а там вся наша «тройка».

— «Любимцев»!?

Я их уже назвал, и уже напевает – ля… ляля… ляля… ля-ля, — сразу запомнили эту мелодию. А Гайдай им говорит: «Мне надо, чтобы народ, а не вы запомнил эту мелодию, запомнил и пел»!

Вицин, Моргунов, Никулин (Кадры из фильма "Операция "Ы" и другие приключения Шурика")

Вицин, Моргунов, Никулин (Операция «Ы» и другие приключения Шурика)

Мы зашли к нему, он в любимом сумрачном состоянии, и говорит:

— «А чего вы приехали»?

Отвечаю ему: «Мы хотели уйти с картины, я написал заявление», и всё рассказываю ему.

— «А что мне Пырьев, что мне Пырьев»? — хлопнул дверью, и ушёл, оставив нас у себя???

Мы с Дербенёвым остались, переглянулись — ну, чего мы будем здесь сидеть? Это бессмысленно. Что тут сделаешь, раз не вышло — не нужна наша музыка. Я тогда ещё не знал хорошо ни характера Гайдая, ни настоящей цены его эмоций, как-то это ещё не проявилось ярко. Выйдя из гостиницы, мы пошли прогуляться по городу, туда-сюда походили, собрались пойти на море вместе с «тройкой». Моргунов, как-раз, пробил всем закрытый пляж, правда, всего на четыре лица, нас пятеро, но идём — Никулин, Лёня Дербенёв, я за Вициным, а замыкает шествие Моргунов. Вот его-то и не пустила служительница у входа, — я до четырёх умею считать! Вицин её поздравил – большего и не надо, и, показывает на Моргунова: «А этот не будет купаться – мы на нём плаваем». Весь этот и следующий день мы были на пляже.

А говорят, Моргунов тоже бывал обидчив?

Не знаю, не более, чем Гайдай, и не в этот раз. Но вернёмся к нашим «медведям»: на море хорошо — уезжать не хочется, но мы с Дербенёвым понимаем, что мы здесь лишние. Решили на следующий же день улететь обратно, но за это время приехали сценаристы картины, Костюковский и Слободской. Те пришли, наши мелодии послушали, и сразу запомнили, а потом говорят – «Ты спой, птичка»?

Лёня Дербенёв срочно родил стихи. Точкой опоры для песни стала Земная ось, он к ней привязался, нашёл чудаков – медведей с немытыми спинами, и сделал из «песни» — песню, которую все тут же одобрили, и мы полетели этот шедевр записывать.

Наталья Варлей, Александр Демьяненко. Фильм "Кавказская пленница или новые приключения Шурика"

Наталья Варлей, Александр Демьяненко («Кавказская пленница»)

Александр Сергеевич, а Яков Костюковский являлся для Гайдая авторитетом, он к нему прислушивался?

Ну как не прислушаться к сценаристу, он – автор, но песенка и актёрам всем понравилась, — куда уж Гайдаю было деваться, — принял!

А Вы с Костюковским не подружились? Говорят, он был неисчерпаемого юмора человек?

Как Вам сказать, конечно, мы контактировали, но крепкой дружбы не сложилось, хотя я, в меру своих способностей, и озвучивал его юмор. Что же до их отношений с Гайдаем, они были нужны друг другу, но даже это не останавливало обоих перед возможностью в очередной раз поругаться. Скажу только, что после того, как они окончательно порвали отношения после «Брильянтовой руки», Гайдаю долгое время нечего было снимать.

Но я, всё-таки, был композитором Гайдая, а не Костюковского. А ведь были планы и на продолжения, и на другие фильмы, но Гайдай говорил мне: «Саш, ты вот не знаешь, но то, что они со Слободским мне приносят, это капустники, юмора у них много, а сценария, как такового, и рядом нет»?

А «тройка» как развалилась? Сами или работы не стало?

Н… не знаю, в фильм их нужно было брать целиком. Наверное, как идея, они себя исчерпали, но и Гайдай помог: он их собрал – он и развалил, сделав ставку уже на Никулина и Вицина, с которыми работал ещё на своём первом фильме «Деловые люди», — помните, где рыжий проказник чуть не сожрал Смирнова? Они ведь и были разными, Никулин – генератор идей, и по существу, он, а не Моргунов, был у них главарём, это отражалось и в гонорарах, которые у них весьма, как мне кажется, отличались, никулинские, обычно, в лучшую сторону.

Читать продолжение интервью

Беседует журналист Игорь Киселёв

 

Просмотров - 1 790





Поделиться в соц. сетях



Беседа с Александром Зацепиным: — «Солдат Зацепин»! (Часть-1): 4 комментария

  1. Елена

    Посмотрела сегодня «Достояние республики» — Александру Зацепину 90 лет! Великий мастер! Удивительный человек! Получила большое удовольствие от его музыки! На мой взгляд, оригинальные исполнители его песен Варлей, Анциферова и другие так и остаются недосягаемыми! Спасибо автору за такое подробное, биографическое интервью, многого не знала об Александре Сергеевиче и его творчестве.

    1. Эллен

      Согласна. Только вместо Натальи Варлей в кино «Песенку о медведях» пела Аида Ведищева. И пела прекрасно! Хотя Варлей тоже хорошо поет.

  2. Арамис

    К слову, недавно узнал, что все песни к детскому, любимому многими фильму «Мэри Поппинс, до свидания» пела Татьяна Воронина. Такой великолепный, женственный, сильный голос! Слушал бы её и слушал! «Цветные сны», «Ветер перемен» и тд. Дунаевский сам был в восторге от её таланта, а ведь неизвестная певица! Сейчас она поет в церковном хоре, матушка! Прихожане с радостью слушают её прекрасный голос! Если есть возможность взять у неё интервью, то сделайте пожалуйста, господа журналисты! Не пожалеете! Часто слушаю эти песни с диска и наслаждаюсь.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *