Встреча

Короткое северное лето перевалило за половину. Здесь оно идёт словно крадучись, быстрыми шагами. Вот едва распустились зелёные листочки на деревьях, следующий шаг — июньские дожди, то резкие и тёплые, то длинные, прохладные. После этого время обильного травостоя, жары, громкого жужжания и стрекотания всевозможных насекомых, время сенокоса. Потом следующая небольшая полоса дождей, уже окончательно холодных. За это время природа словно успевает поменять декорации. Наступает август. Жара возвращается, но всё уже другое, осеннее. Эта жара уже обречённая. Пограничным днём является праздник Ильи-пророка. У русского народа этот день, отделяющий лето от осени, отмечен многими приметами, пословицами, поговорками:

Деревня

— с Ильи ночи тёмные;
— ильинские тучки — навозные кучки;
— с Ильи купаться нельзя.
Старухи говаривали:
— В прежние-то годы, когда народ Богу веровал, в Илью всегда гром был, да ишшо какой! Да и теперь — нет-нет, да и грянет!

Вот и в этом году прошёл Илья с грозой, прошли несколько дождливых дней. Мало-помалу погода разгулялась. С утра до вечера светило солнце, которое к обеду жарило так, что норовили спрятаться в заувею все немногочисленные обитатели деревни Заречье, к которым относились кошки, собаки и люди.

Людей оставалось совсем немного. Когда-то деревня была крупной, «перспективной», в ней жила не одна сотня человек, но все перипетии двадцатого века пронеслись по ней лихим ураганом. Сперва она редела незаметно: потихоньку молодёжь разъезжалась в большие города в поисках лучшей жизни, начинали вымирать старики. К концу двадцатого века молодёжи уже не оставалось, старики все вымерли, а среднее поколение само превратилось в стариков и к началу двадцать первого века тоже почти вымерло. И осталось в деревне их человек пятнадцать. Редко в котором доме жила семейная пара. В основном это были старушки. Единственным одиноким стариком, схоронившим полтора года назад жену, был дед Семён. Летом, как стайка весёлых воробьёв, в деревню налетали шумные и трудолюбивые дачники. А осенью, собрав все свои дачные припасы, также дружно и шумно улетали назад.

Дед Семён не спеша вышел из избы и присел на завалинку, подставив свои ещё довольно тёмные, слегка тронутые сединой волосы под жгучее солнце. Казалось, он один не боялся этой августовской жары, был равнодушен к ней. Он был ещё не старым, лет семидесяти, но тяжёлая крестьянская работа, курево и водка состарили его преждевременно. Смолоду он любил выпить, а в последние годы, особенно после смерти жены и вовсе зачастил.

Дед достал из потрёпанной пачки сигарету, зажёг спичку и глубоко затянулся табачным дымом, а потом долго кашлял мелким, глуховатым кашлем. Вчера он выпил «маленькую» и сегодня у него болела голова, в которой что-то гудело и стучало. Надо было хотя бы уйти с солнцепёка, но деду этого делать не хотелось. Он, насколько мог, старался не обращать внимания на головную боль. В последнее время он на многое привык не обращать внимания: на беспорядок в избе, на своё одиночество, на недомогание. Казалось, в нём появилась какая-то обречённость. Не то, чтобы ему не хотелось жить, просто он и на саму жизнь как-то мало обращал внимания. Привычно делал необходимую деревенскую работу, без которой не проживёшь. Почти запустил свой огород. Только иногда по субботам топил баню, да приглушал своё равнодушно-одинокое состояние выпитой «маленькой», на череду которых во многом и уходила его небольшая стариковская пенсия.

Единственное, что являлось крепким стержнем его жизни, — это труд. К труду он был приучен ещё с детских лет, которые пришлись на войну. Он много работал дома, потом в колхозе, совхозе. Привычка что-то делать настолько крепко сидела в нём, что не изменил ей он и в старости. Благо, деревенская жизнь всегда насыщена трудом. Летом дед копался в огороде, заготавливал веники на зиму, выкашивал траву вокруг дома. Зимой колол дрова, чистил дорогу, таскал воду себе и одинокой соседке, восьмидесятилетней Екатерине. Работа не позволяла деду Семёну окончательно раскиснуть, впасть в уныние. Были у него два сына со своими семьями, но приезжали редко.

И ещё в последнее время он стал сентиментальным. В прежние годы это был суровый мужик, бывало и жене от него доставалось, если попадётся под горячую руку. Даже и на стариков-родителей порой грозно прикрикивал, если те осуждали его за пристрастие к рюмке. А теперь он как-то обмяк, подобрел. И часто, особенно в подпитии, вспоминая свою умершую голубку-Марусеньку, пускал слезу.

А голова всё шумела и стучала, хотелось похмелиться. Дед всё ждал, когда же приедет его спаситель — Юра. Это был местный «бизнесмен», приторговывавший нехитрыми продуктами, снабжавший стариков после того, как в деревне окончательно закрыли магазин. Дед радовался, что всегда у Юры был разнообразный набор «маленьких», поллитровок и других ёмкостей «горючего». Даже в магазин ходить не надо. Пойло, сводившее стариков в могилу, привозили прямо на дом. Да ещё по доброте душевной Юра давал всем в долг, так что в тот день, когда старики по деревням получали пенсию, его кошелёк заметно распухал.

Вот наконец дед Семён услыхал обнадёживающий звку подъезжающей машины и увидел красный жигулёнок — Юрину «автолавку». Он сразу оживился, и даже не потому, что получит «живительную влагу», а потому, что увидит живого человека, с которым хоть немного, а можно поговорить. По натуре своей дед Семён был весельчак и балагур, но чаще всего его собеседницей была только соседка Екатерина. Больше свой талант рассказчика ему раскрыть было не перед кем. Так что Юра был всегда желанным, хоть и кратковременным гостем. Вот и на этот раз, поговорив немного с Юрой, дед взял у него бутылку водки, буханку хлеба и какие-то консервы. Он был неприхотлив, да к тому же у него были и свои, домашние продукты.

Выпитая рюмка-другая, казалось, разлились по всему телу деда Семёна, вызывая знакомую тяжесть в ногах и приподнятость настроения. Хоть чувство реальности в глубине и не покидало его, но всё же наступало временное облегчение, притупление всех проблем, тянуло к разговору.

И вот, словно по заказу, — дед услыхал ещё звук машины, которая въезжала на его пригорок. Но эта машина была уже не чета Юриному потёртому красному жигулёнку — это какая-то иномарка тёмно-зелёного цвета, обтекаемой формы, с низкой подвеской. В таких машинах он не разбирался, только знал, что она «нерусская».

Из машины вышел водитель — парень лет двадцати пяти с овальным приятным открытым лицом и коротко стриженными русыми волосами, затем открылись две другие двери и показался другой парень, чуть моложе, но очень похож на водителя и моложавая женщина лет пятидесяти, очевидно их мать. Дед как-то сразу оживился и нутром почувствовал к ним ко всем симпатию, словно они были ему родные.

-Дедушка, начал водитель, не подскажете, не живёт ли здесь кто-нибудь по фамилии Ставровы?

-Жаланной ты мой, да Я — Ставров! Нас тут таких чуть не полдеревни, да топерь-то никого не осталось — кто уехал, а которы поумирали. А тебе кого надо-то?

Дед ещё сильнее почувствовал что-то приятное внутри.

-Да, понимаете, мы вот с мамой и с братом приехали разыскать свои корни, про которые почти ничего не знаем. Знаем только, что моя прабабушка была родом из этой деревни, а звали её Любовь Григорьевна Ставрова — по девичьей фамилии.

-Вот интересно, мой-то батько был Прокофий Григорьевич Ставров. Дак это, верно, про тётку Любу вы спрашиваете, что в блокаду-то в Ленинграде померла?

-Да, да! — с оживлением сказал парень.

-О-о-ой, дак это когда было-то! Я-то её почти не помню — такой шкет был, под стол пешком ходил. Дак ты внук ейной будешь?

-Правнук. Вот моя мама — её внучка, а это мой брат.

И начался длинный, оживлённый разговор подвыпившего деда, который излагал всё, что помнил из рассказов отца про про тётку Любу. А водитель Роман, его брат Лёня и их мать Галина с жадностью слушали неторопливую речь подвыпившего словоохотливого деда Семёна.

Они, в свою очередь, вкратце рассказали историю своей семьи, как дед Романа Фёдор был эвакуирован из блокадного Ленинграда, долго мотался по стране, наконец женился и обосновался в одном из провинциальных городков. Знал Роман из рассказов своего деда, что прабабушка Любовь Григорьевна, выйдя замуж, перебралась с семьёй в Ленинград. Мужа её, прадеда Романа, убили на войне, а сама Любовь Григорьевна умерла от голода зимой 1942 года в блокадном Ленинграде.

Рома рос мальчиком любознательным, часто расспрашивал деда о семье, о корнях, но кроме того, что Любовь Григорьевна родилась в деревне Заречье, почти ничего не было известно.

И вот теперь, уже после смерти деда, Роман взял с собой родных и поехал на поиски своей исторической Родины и, возможно, неизвестных родственников.

-Дедушка, а не сохранился ли дом, в котором жила Любовь Григорьевна?

-Дом-то не сохранился, а место покажу, где стоял. Там от фундамента ещё камни остались. Тут недалеко, через три дома от меня, там лужайка сейчас.

Дедушка

Машина осталась стоять, а они пошли пешком по деревне — впереди дед Семён, слегка шаркая ногами и покачиваясь, рядом с ним Роман, а чуть позади мама с братом. Роман ступал по деревенской дороге, аккуратно выложенной камнями, и его охватывало трепетное чувство. Он думал, что вот так же, по этим же камням каких-то сто лет назад ступала и его прабабушка, тогда ещё молодая, беззаботная девчонка. И не знала она тогда, какая ждёт её судьба, какие испытания выпадут в её жизни, закончившейся в блокадном Ленинграде.

Они пришли на лужайку, посреди которой виднелись камни — остатки фундамента, поросшие мхом, травой и невысокими кустами малины.

-Вот тут и жили все наши — сказал дед Семён — дедушка Гриша с бабушкой Марьей. У них десять человек детей было. Мой-то батько, да тётка Люба ваша уж последние были, а первые-то их на двадцать, аль на тридцать годов старше.

Роман подошёл к камням, сорвал несколько спелых ягод малины, душистых и вкусных. С самого момента встречи с дедом Семёном у него в душе росло и укреплялось одно чувство, которое здесь, на родном пепелище, стало твёрдой уверенностью. Он чувствовал, что называется, нутром, что если где-то и есть у него корни, своё «дворянское гнездо», то именно здесь, в деревне Заречье, вот на этой лужайке с камнями, поросшими малиной. Он почувствовал неизъяснимую глубинную связь с этой землёй, с этими камнями, с одиноким подвыпившим дедом Семёном. Он понял, что куда бы он ни уехал, чем бы ни занялся, его всегда теперь будет тянуть сюда. Казалось, что душа его когда-то, очень давно, уже была здесь. Это было что-то родное и крепко забытое. А теперь вот эта встреча с дедом Семёном, эта съеденная горсть малины, заставили вспыхнуть жизнь души с новой силой. Он почувствовал, что словно вернулся к себе домой после долгого пути, и его мятежная душа обретёт здесь вожделенный покой.

*************************************************************

Прошёл почти год. Новое лето делало свои первые шаги. Только что распустились во всей полноте на деревьях клейкие листочки. А на столетних камнях деревенской дороги пролегла длинная вереница набросанных еловых лапок — на днях похоронили деда Семёна.

Казалось, жизнь в опустевшем Заречье должна была замереть, угаснуть и прекратиться совсем. Со смертью последних стариков душа деревни, столетиями оживотворявшая крестьянский быт, заставлявшая жителей грустить и радоваться, любить, помогать друг другу, беседовать, плодиться и размножаться, душа, хранившая память народную из рода в род, эта душа, как большая и важная птица, должна была воспарить высоко вверх и раствориться в метафизических неведомых краях, откуда возврата уже нет.

Но что-то было не так в этой логике. Было что-то вмешавшееся и препятствовавшее этому, казалось бы, естественному процессу. Это «что-то» слышалось ещё издалека. Это был стук топоров, молотков, визг пилы, звуки человеческих голосов. Это Роман, уладивший за год все свои городские дела, начал строить себе дом на той самой лужайке, где когда-то стоял большой и прочный дом его прапрадеда, где бурлила крестьянская жизнь. Из этого дома сто лет назад уходили сыновья прапрадеда на Великую войну защищать Веру, Царя и Отечество. Уже был заложен фундамент, из крепких, длинных брёвен собирали дом, как ему казалось, точную копию того, прежнего дома. Уже чернели только что вскопанные грядки в огороде. После многих десятков лет мерзости запустения здесь вновь начинала теплиться жизнь. Какой она будет? Никто не знает, но хочется верить, что у таких людей и в таком доме она будет долгой, плодотворной и благодатной.

Вадим Грачев

 

ДРУГИЕ РАССКАЗЫ:

Перед грозой

Герой

Путь домой

 

Просмотров - 456





Поделиться в соц. сетях





Вернуться

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *